jaidayo (jaidayo) wrote,
jaidayo
jaidayo

Зеркало Шекспира

Зеркало Шекспира

Юрий Зеленецкий

заместо предисловия

В издании in-folio 1623 года пьес В. Шекспира помещены четыре посвященные его памяти стихотворения, написанные Л. Даггесом, неким И.М., Беном Джонсоном и Хью Холландом. Первые три автора предпослали своим стихотворениям обычные слова: «To the memory of… the author… – Памяти… автора…». Но Х. Холланд написал по другому: «Upon the lines and life of the famous scenic poet… – На стихи и жизнь известного сценического поэта…». И если прочесть все его стихотворение, то невольно закрадывается подозрение, что от обыкновенной формы посвящения он отошел не случаем. Более того, похоже, также не случаем его стихотворение напечатано последним. Может быть, издателям было принципиально, чтоб последними в череде восхваляющих В. Шекспира слов оказались конкретно слова двух необыкновенных строк этого стихотворения. Но может быть, напротив, издатели хотели подальше спрятать эти строчки:

If tragedies might any prologue have,

All those he made would scarce make one to this…1

Слова «tragedies» и «prologue» выделены прямым шрифтом в тексте оригинала. Но даже без учета такового выделения этим строчкам хватает многозначительности. Их развернутый прозаический перевод может быть таковым:

Если бы все катастрофы могли иметь некий один пролог,

То чуть ли не таковым же прологом к многим трагедиям

могло бы стать и все сделанное им…

сходу необходимо понять, что в этих строчках Х. Холланда речь идет не о театральных, а о настоящих трагедиях в жизни людей. При этом, высказывая мысль, что пролог всех жизненных трагедий в общем-то один, он употреблял сослагательное наклонение быстрее из конспирации. Похоже, он все-таки соображал то, на что намекает Библия и о чем прямо говорил Будда: «Корень зла есть незнание истины». Кстати, нечто схожее этому пониманию звучит в стихотворении «Есть игра…» А. Блока:

А пока – в неизвестном живем

И не ведаем сил мы собственных,

И, как дети, играя с огнем,

Обжигаем себя и остальных.

Но тогда из общего смысла этих двух строк Х. Холланда вытекает, что «все сделанное им (В. Шекспиром)» содержит эту, неизвестную людям истину, понимание которой может стать «едва ли не таковым же прологом» к новым трагедиям.

Навеки остается тайной, каким образом это стало понятно Х. Холланду. Но похоже, он даже знал, что одним из моментов осознания данной истины стало осознание В. Шекспиром глубочайшего, общего смысла слова «пролог», выкристаллизовавшегося позже в чеканной, связывающей частное с общим формуле: «Прошлое – пролог». Но конкретно с осознания этого началась и катастрофа В. Шекспира, на которую Х. Холланд и показывает всем, с учетом смысла слов посвящения, смыслом слов собственного стихотворения.

необходимо понимать, что Х. Холланд и издатели первого фолио не могли говорить о том, о чем не произнёс бы сам В. Шекспир. Поэтому лучше сходу и привести слова самого Шекспира: «Когда чьи-то стихи не могут быть поняты, а хороший разум не поддержан его дерзким отпрыском – Пониманием, это быстрее убивает человека насмерть, чем большой расчет в малеханькой комнате».2

Георг Брандес окончил свою книгу «Шекспир. Жизнь и произведения»3 замечательными словами: «Тот В. Шекспир, который появился в царствование Елизаветы в Стрэтфорде-на-Эвоне, который жил и творил в Лондоне в эру Елизаветы и Иакова, который в собственных комедиях вознесся к небесам, в собственных трагедиях снизошел в ад и погиб 52 лет в родном городке, – он воскреснет при чтении его произведений в полном величии, в ярких и жестких очертаниях, со свежестью реальной жизни, он воскреснет перед очами каждого, кто прочтет эти произведения с чутким сердцем, здравым разумом и с непосредственным пониманием всего гениального». По другому говоря, обычного и ясного.

Но и через века после написания В. Шекспиром приведенных выше обычных строк все еще не заметно понимания, что В. Шекспир сетует на непонимание конкретно его собственных стихов, его собственных мыслей в этих стихотворениях. Во всяком случае, не заметно попыток поискать, что может быть в произведениях В. Шекспира непонятого.

Подчеркивая же в посвящении и потом в тексте стихотворения, что В. Шекспир был поэтом и «then poets' king – потом владыкой поэтов», Х. Холланд указал, что не понято в стихах В. Шекспира. Ведь слова «король поэтов» при живых Б. Джонсоне, Д. Флетчере, Д. Донне и остальных именитых поэтах шекспировской эры Х. Холланд мог написать, лишь вкладывая в них некий хороший от общепринятого смысл. И это мог быть лишь смысл, вытекающий из слов Эсхилла:

Вот о чем мы, поэты, и мыслить обязаны, и заботиться с первой же песни,

Чтоб полезными быть, чтоб мудрость и честь посреди людей послушливых сеять.

Опять же, Х. Холланд не мог говорить о том, чего не произнёс бы сам В. Шекспир. Вот лишь если о мудрости бытия В. Шекспир говорил фактически прямо и точно, то указание на содержащееся в его произведениях понимание чести он остроумно спрятал в последних словах Кранмера в пьесе «Генрих VIII», когда Кранмер говорил о будущности в данной пьесе лишь что родившейся, а в действительности скончавшейся за несколько лет до написания данной пьесы, королевы Елизаветы, вроде бы, тоже грешившей писательством:

From her shall read the perfect ways of honour,

And by those claim their greatness, not by blood.

У нее прочтут об истинных путях чести,

чтоб на них обретать свое величье, а не происхождением.

И чтоб ни у кого не появлялось никаких колебаний, девятью строками ранее В. Шекспир написал: «truth shall nurse her – истина вскормит ее». Но, разумеется, даже современники В. Шекспира и Елизаветы не сообразили этих его слов.

Поэтому в собственном стихотворении Х. Холланд укорил современников и соотечественников В. Шекспира, писавшего на их родном языке, в непонимании ими творчества и жизни великого поэта. Будущим же читателям он и издатели подсказали, какие главные темы развивал В. Шекспир в собственных произведениях. При этом они указали, что знакомство лишь с какими-то отдельными произведениями В. Шекспира ничего не дает в плане их понимания. Отголосок этого указания можно отыскать в словах Г. Брандеса в цитировавшейся книге: «У Шекспира каждое позднейшее произведение постоянно связано с предшествующим, подобно тому, как звенья цепи сомкнуты меж собою». Точнее это указание можно неким образом объяснить словами О. Уайльда: «Тот, кто знает лишь настоящее, ничего не знает о времени, в котором живет». Кстати, О. Уайльд, писавший о В. Шекспире в нескольких собственных произведениях, тоже ничего в Шекспире не сообразил. При этом не сообразил самого главенствующего – сонеты В. Шекспира рождены не просто любовью, а любовью к человеку, а потому – мудростью и честью (Wisdom and Honour).

И ведь, наверняка, до сих пор есть энтузиасты, желающие проникнуть в тайну инициалов W.H., Несмотря на прямое и ясное указание сонета 26.

Lord of my love, to whom in vassalage

Thy merit hath my duty strongly knit;

To thee I send this written embassage

To witness duty, not to show my wit.

Duty so great, which wit so poor as mine

May make seem bare, in wanting words to show it:

But that I hope some good conceit of thine

In thy soul's thought all naked will bestow it.

чёткий смысл этих первых двух строф сонета можно передать приблизительно в таком рифмованном переводе:

С достоинством твоим, моя любовь,

Мой долг по-рабски прочно связан;

Свидетельство его я посылаю вновь:

Не разум, а долг свой показать должен.

Долг так велик, что бедный разум

Слов не находит обрисовать его значенье:

Хочу вложить в базу твоих дум

Твое же о себе благое самомненье.

К огорчению, переводчики на российский язык, наверняка, не читали указания Х. Холланда, а потому не сообразили, что при переводе произведений В. Шекспира принципиально точно передавать не лишь общий смысл его предложений, но и частенько принципиально бережно обращаться с самими словами этих предложений. К примеру, слово «conceit – самомненье» еще встретится в цитате из пьесы «Комедия ошибок». И видя это, может быть, читатели лучше усвоют смысл обоих цитат. Но вот почему англичане до сих пор не могут понять, что основное для В. Шекспира, и не лишь в сонете 26, не любовь, а «великий долг» и что обращение «lord of my love» относится не к какому-то конкретному человеку, а к каждому читателю сонета 26 и к каждому человеку в общем, пока остается неизвестно.

основное же для Х. Холланда и издателей было предупредить будущих читателей, что понимание В. Шекспира на деле выражается в понимании трагичности и его творчества, и его жизни, и, соответственно, при сохранении тех же условий жизни, трагичности положения самих читателей. То есть, от «свечи» В. Шекспира, о которой он, как оказалось бесполезно, говорил в первых словах Гауэра в «Перикле», можно зажечься, но об её пламя можно и обжечься. Поэтому в обоих вариантах последствия могут быть одинаковыми – катастрофическими. И, быстрее всего, конкретно потому, что в «Перикле» об угрозы собственного открытия В. Шекспир говорит более откровенно, эту пьесу издатели не включили в первое фолио.

Следовательно, выходит, рядом с В. Шекспиром все-таки были некие прототипы гамлетовского Горацио, пытавшиеся после погибели собственного великого друга «поведать правду о нем неудовлетворенным». Вот лишь людей «с чутким сердцем, здравым разумом и с непосредственным пониманием всего гениального» за века после выхода их издания, может быть, так и не нашлось.

В пьесе «Бесплодные усилия любви» (IV, 3) В. Шекспир произнёс: «Где виноваты все, виновных нет». Поэтому, естественно, если все же были люди, понимавшие В. Шекспира, то это значит, что все другие люди, читавшие произведения В. Шекспира, оказываются виноватыми в непонимании его. Но основное тут еще и в том, что уже века все люди оказываются виноватыми в том, что они сами не сообразили того, что сообразил один В. Шекспир.

I

В надписи, сделанной Вольтером под портретом Г. Лейбница, есть такие слова:

Уроки мудрости давал он мудрецам,

Он был мудрее их – умел он сомневаться.

Из этих слов следует, что Вольтер, по крайней мере, был плохо знаком с творчеством В. Шекспира, а уж «Ричарда II» точно никогда не читал. Впрочем, и все читавшие эту хронику, похоже, никогда не ощущали и не думали о том, что последние слова короля Ричарда – это исповедь, мысли самого В. Шекспира.

Представим, что мой мозг с моей душой

В супружестве. От них родятся мысли,

Дающие дальнейшее потомство.

Вот племя, что живет в сем малом мире.

На племя, что живет в том, внешнем, мире,

Похоже удивительно оно:

Ведь мысли тоже вечно недовольны.

Так, мысли о божественном постоянно

Сплетаются с сомненьями…

(V, 5. Перевод М. Донского)

Как тут не вспомнить красивые слова Б. Пастернака из его «Замечаний к переводам из Шекспира»: «Для мыслителя и художника не существует последних положений, но все они предпоследние». Правда, Б. Пастернак тоже не придал особенного значения словам В. Шекспира из «Ричарда II», хотя он, наверняка, читал сонет 85, в котором В. Шекспир уже более чем откровенно произнёс:

I think good thoughts, whilst other write good words…

Мне мысли по нутру, иным – слова…

(Перевод И.М. Ивановского4)

То есть, опять же, отсюда видно, что Х. Холланд и издатели первого фолио не говорили того, чего не говорил сам В. Шекспир. А говорил он, как видно из сонета 85 и остальных сонетов, еще и о том, чем он различается от остальных поэтов.

Само собой очевидно, мысли появляются бодрствующими лишь тогда, когда не лишь разум здоров, но и душа чиста и отзывчива. Один выдающийся политик по этому поводу говорил: «Без человеческих эмоций никогда не было, нет и быть не может человеческого искания истины». И Фирдоуси написал в «Шах-наме»: «Не отыскать с незрячей душою благого пути». Кстати, в следующей строке Фирдоуси написал: «Коль внемлющих нет – бесполезны слова».

О том же, что творилось в его душе, В. Шекспир написал в сонете 66:

Измученный всем этим, погибель зову.

Как не утомиться от стольких тяжелых лет,

Когда везет пустому существу,

И самой незапятанной Вере веры нет,

И недостойным воздают почет,

И помыкают юной Красотой,

И Совершенство Скудостью слывет,

И Сила у Бессилья под пятой,

И рот Искусству зажимает Власть,

И Глупость надзирает за разумом,

И может Правда в простаки попасть,

И всюду Зло командует хорошем.

Измученный, в могиле отдохну,

Но как любовь бросить мне одну.

Уже тут можно отметить, что самим В. Шекспиром третья строчка третьей строфы написана так: «And simple Truth miscalled Simplicity». Вот её дословный перевод: «И обычная Истина обозвана Наивностью». И из этого перевода видно, что, в общем-то, весь сонет написан лишь из-за одной данной строчки. В ней отражен итог попыток В. Шекспира донести до людей понятую им истину. Поэтому лучше было бы в стихотворном переводе воспроизвести эту строчку как можно точнее. К примеру, следующим образом: И Истину простую отторгает страсть. Дело тут еще и в том, что эта строчка выделяет В. Шекспира из великого множества обличителей недостатков этого мира, существовавших и до него, и после него. Не считая того, в ней отражено явление, которое Г. Лейбниц обрисовал таковыми словами: «Если бы геометрия так же противоречила нашим страстям и нашим интересам, как нравственность, то мы бы так же спорили против нее и нарушали её вопреки всем доказательствам».

Но, для очистки совести, можно все-таки привести пример необходимости прислушиваться к советам Х. Холланда и издателей первого фолио. К тому же, этот пример будет полезен и на будущее. В пятой сцене четвертого акта пьесы «Троил и Крессида», в диалоге прощающихся влюбленных есть один увлекательный момент.

Cressida: My lord, will you be true?

Troilus: Who, I? Alas, it is my vice, my fault:

Whiles others fish with craft for great opinion,

I with great truth catch mere simplicity.

Крессида: Принц, вы будете верны?

Троил: Кто? Я? Увы, это мой порок, мой недочет:

В то время как остальные умело вылавливают великую славу,

Я с великой правдой ловлю всего только имя простака.

Рассуждениям по поводу такового хитрецкого ответа Троила на бесхитростный вопрос Крессиды можно предназначить целую главу. Впрочем, люди бывалые в ответе Троила могут узреть лишь его естественное для мужчины желание увильнуть от прямого ответа на поставленный Крессидой вопрос. Но даже самые бывалые представители мужского пола вряд ли когда-нибудь в таковых ситуациях догадывались сослаться на «великую правду».

Возвращаясь к монологу в «Ричарде II», следует отметить, что не считая того, что соображал Фирдоуси, В. Шекспир соображал и то, о чем замечательно написала А. Маринина в детективе «Реквием»: «Но постоянно, когда человек в чем-то сомневается, он обязан идти до конца и выяснить правду, по другому он не сумеет сам себя уважать». Потому и В. Шекспир написал в «Отелло» (III, 3), что ему недостаточно лишь усомниться: «Я должен… усомнясь – дознаться». Впрочем, эти суждения не достаточно у кого вызовут возражения, если лишь в них не внести маленького уточнения. Сомневаться-то необходимо не лишь в чужих соображениях, но и в собственных собственных. Конкретно на последнее событие показывает В. Шекспир, приводя в пьесе «Генрих V» пословицу: «Дурак постоянно стреляет быстро». И конкретно опыт собственных собственных колебаний по поводу собственных собственных мыслей подытожил В. Шекспир в «Троиле и Крессиде» (II, 2):

…сомненье ж –

То буй спасенья мудрых либо лот

Глубин несчастья.5

вправду, как правило, люди редко бывают несчастны, когда они сомневаются в соображениях, уме либо действиях лишь остальных людей. Самые же невыносимые сомненья, непременно, – это сомненья в собственном уме. Они, естественно, не миновали В. Шекспира. Недаром в пьесе «Как вам это понравится» (IV, 3) он говорит: «I do now remember a saying: “The fool doth think he is wise; but the wise man know himself to be a fool”». – Я вспоминаю пословицу: «Дурак думает, что он умен, но умный человек знает себя, когда он глуп». То есть смысл слов В. Шекспира в чем-то точнее пословицы: «Every man has a fool in his sleeve». У каждого человека в рукаве дурак. В «Троиле и Крессиде» (II, 1) В. Шекспир уточняет: «…that fool knows not himself – …этот дурак не знает самого себя». Таковым образом, В. Шекспир знает, о чем он говорит, когда в данной же пьесе (II, 3) он говорит, что «глупость и невежество – общее проклятие человечества».

Тропинку, которая привела В. Шекспира к сомнению основному, можно осветить таковым примером. Вообще, одним словом, глупость – это постоянно бессвязность. На свое понимание этого В. Шекспир указал в пьесе «Мера за меру» словами барона:

И в рассуждениях таковая связь,

Какой нет у сумасшедших.

(V, 1. Перевод М.А. Зенкевича)

естественно, нельзя путать глупость и безумие. Глупость, быстрее, как писал В. Шекспир в «Короле Лире»: «…смесь бессмыслицы и здравой мысли». Российская пословица обрисовывает это таковым образом: «В огороде бузина, а в Киеве – дядька». Такое может быть и в итоге кары господней, произнёс В. Шекспир в пьесе «Антоний и Клеопатра»:

Но если мы…в грехе погрязли,

То боги нас карают слепотой,

Лишают нас способности судить

И нас толкают к нашим заблужденьям,

Смеясь над тем, как шествуем мы принципиально

К смерти.

(III, 13. Перевод М. Донского)

Но ближе к практике понимание, что глупость – это причина различного рода утрат, допущенных в условиях, исключающих возможность оправдания этих утрат хоть какими другими причинами. Если отвлечься от массы второстепенных обстоятельств, то, в главном, глупость – это неспособность делать выводы из признаваемого известным знания, когда время делать эти выводы уже пришло. Как восклицал, хлопнув себя по лбу, персонаж кинофильма «Смерть на Ниле» Э. Пуаро: «Какими идиотами были мы все! Ведь я же знал это! Знал!» О. Фриш, вспоминая о собственной совместной работе с Н. Бором, говорил: «Едва я приступил к рассказу, как он (Н. Бор) хлопнул себя ладонью по лбу и воскрикнул: “О! Какими же глупцами были мы все! Да ведь это замечательно! Все так и обязано быть! ”». Впрочем, как говорит британская пословица: «Никто так не слеп, как тот, кто не желает видеть». Поэтому не все видят: «Голова всему начало».

Отсюда следует, что глуп не тот, кто чего-то не знает, а тот, кто не способен делать выводы из того, что он знает. Сам В. Шекспир произнёс об этом в «Венецианском купце» (III, 5. Перевод П. Вейнберга) так:

О, Господи, какая болтовня!

Глупец набрал острот разных войско

И поместил их в памяти собственной.

Я и остальных глупцов много знаю

Из высшего сословья, но, как он,

Остротами себя вооруживших

И, чтоб в ход пустить одну из них,

Готовых в бой вступить со здравым смыслом.

Уже отсюда можно растечься мыслью по древу, но сейчас важнее следующее. Это лишь в огороде глупо дважды наступать на одни и те же грабли. В жизни же бывает нужно некий опыт повторять не один раз. Поэтому самый принципиальный вопрос, естественно, сводится к тому, как верно найти, когда повторение некого опыта уже переходит грань меж взвешенностью и глупостью. То есть, необходимо, непременно, знать, что – «Всему свое время», но необходимо и знать, когда это время чему-то уже пришло. Но самая пикантная сторона дела выражается в вопросе о своевременности быть умным. Наверняка, все-таки быть умным постоянно своевременно. Естественно, умному человеку время от времени приходится притворяться глупым и даже сумасшедшим. Но ведь и тут есть некая черта. «Ни один умный человек разумом хвалиться не станет», – написал Шекспир в пьесе «Много шума из ничего». Но в пьесе «Троил и Крессида» он написал: «…а что не вспухнет само, про то не узнает никто».

Не на каждое слово этих рассуждений можно отыскать доказательство в словах самого В. Шекспира. Но он многое и не говорил по одной обычный причине. Видя, как много у него не соображают, он все-таки не хотел быть непонятым в следующем: «…человек, узнаваемый за умного, не насмехается, хотя бы он постоянно осуждал» («Двенадцатая ночь», I, 5. Перевод А. Кронеберга).

сейчас уже нереально узнать, что и от кого услышал В. Шекспир перед тем как он написал в пьесе с увлекательным заглавием «Комедия ошибок» (III, 2) странноватые для влюбленного мужчины – Антифола Сиракузского слова:

Sweet mistress,

Teach me, dear creature, how to think and speak;

Lay open to my earthy-gross conceit,

Smother'd in errors, feeble, shallow, weak,

The folded meaning of your words' deceit.

Against my soul's pure truth why labour you

To make it wander in an unknown field?

Are you a god? Would you create me new?

Если точность перевода поставить впереди его благозвучности, то смысл этих шекспировских строк можно передать таковым приблизительно образом:

красивая,

Учите, красота, мыслить как, как говорить;

Откройте моему земному самомненью,

Погрязшему в ошибках, в заблужденьях

Всех ваших хитрых слов сокрытое значенье.

для чего трудитесь вы, чтоб незапятнанная душа

Пошла бродить в ей неизвестный край?

Вы – бог? Желаете сделать меня другим?

Говоря проще, В. Шекспир усомнился в собственном знании самого себя и жизни и сообразил, что ему еще необходимо обучаться. В продолжении монолога короля Ричарда, с которого началась эта глава, В. Шекспир сетует на то, что эта учеба началась поздновато. Придет время, в «Макбете» (I, 7), он назовет школу, в которой он начал обучаться, «школой времен». Вот лишь в XVIII веке нашелся умник, который слово «школа» заменил словом «отмель», и конкретно это слово, с благословения остальных «шекспироведов», пошло кочевать по всем позднейшим изданиям «Макбета». Но в момент написания «Комедии ошибок» В. Шекспир еще не знает, чему он научится в данной школе и каким он станет после её окончания.

таковым образом В. Шекспир отметил начало нового периода в собственном творчестве. И начался этот период с того, что он, как каждый обычный гений, говоря словами А. Эйнштейна, «усомнился в аксиоме». Этот момент В. Шекспир и отразил в «Комедии ошибок» (II, 2) в диалоге двух земляков:

Антифол Сиракузский: Для всего есть свое время.

Дромио Сиракузский: Это мировоззрение я опровергнул бы…

Потому «Комедия ошибок» стала первым произведением В. Шекспира, в котором он предъявил свои претензии времени:

Да время ведь совершенно

нулем сделалось, и стоит очень не достаточно

Оно в сравненье с тем, что людям задолжало.

(IV, 2. Перевод П. Вейнберга)

конкретно с «Комедии ошибок» в произведениях В. Шекспира начинают биться, пульсировать и развиваться мысли. Конкретно с данной пьесы в произведениях В. Шекспира возникают многозначительность, намек, и, основное, прямое обращение к читателям, рвение приобщить их к работе его мысли.

К счастью, семечки колебаний пали на благодатную почву. Из произведений, предшествующих «Комедии ошибок», совсем многое позже отразилось, развилось в более поздних и зрелых произведениях. Более показательными являются в этом отношении слова королевы Елизаветы в драме «Ричард III»:

Ты будущее прошедшим запятнал.

……………………………………

Нет, не клянись ты будущим – оно

Злодейством прошедшим все искажено.

(IV, 4. Перевод А. Радловой)

Но навсегда в прошедшем остались слова в третьей части «Генриха VI», в которых молодое самомнение и эпигонство В. Шекспира выпирало в особенности отчетливо:

Я добрые дела оставлю отпрыску,

И был бы рад, когда бы мой отец

Мне ничего другого не оставил!

(II, 2. Перевод Е. Бируковой)

Вообще полезно узреть, что у В. Шекспира ничто не проходит бесследно. К примеру, слова Арона в «Тите Андронике» – «…на лице мою печать он носит» – обрели вторую жизнь в сонете 11. В словах Сатурнина из данной же пьесы про «мнимое безумье» уже скрываются семечки грядущего плана «Гамлета». Позже переходит в понимание то, что в «Генрихе VI» было лишь наблюдением:

Как перышко носится по ветру

Туда-сюда, так и эта толпа.

(Часть 2. IV, 8. Перевод Е. Бируковой)

И стихи Горация все-таки запечатлелись в памяти В. Шекспира. В пьесе «Много шума из ничего» он пересказывает стихотворение Горация прозой: «В наши дни, если человек при жизни не соорудит себе мавзолея, так о нем будут держать в голове, лишь пока колокола звонят, да вдова плачет» (V, 2. Перевод Т. Щепкиной-Куперник). Правда, основных слов Горация В. Шекспир не воспроизводит в собственных произведениях. Но во всех его произведениях видно воплощение завета Горация:

Sapere aude!

И.Кант пояснял эти слова так: «Несовершеннолетие есть неспособность воспользоваться своим рассудком без управления со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по своей вине – это такое, причина которого заключается не в недостаточности рассудка, а в недостатке решимости и мужества воспользоваться им без управления со стороны кого-то другого. Sapere aude! – имей мужество воспользоваться своим разумом! – таков, следовательно, девиз Просвещения».

Впрочем, лучше послушать самого В. Шекспира в «Макбете»:

…to beguile the time,

Look like the time.

Чтоб все ошиблись, смотри как все.

(I, 5. Перевод М. Лозинского)

II

Уже по пьесе «Бесплодные усилия любви» видно, как скоро и удачно обучался В. Шекспир в «школе времен». Но это совершенно не означает, что обучаться в данной школе ему было просто. Недаром в пьесе «Много шума из ничего» (II, З) он написал: «Счастливы те, кто, услышав о собственных недостатках, смогут исправиться». А это совсем многозначительные слова. Они означают, что В. Шекспир попробовал представить себе остальных людей на собственном месте. И он отчетливо увидел, что будет твориться в «душе» человека, который не сумеет отыскать в себе сил пройти с ним до конца. Поэтому в «Гамлете» он ясно и точно произнёс, кому лишь понимание его творчества будет совсем безопасно:

…благословен,

Чьи кровь и разум так радостно слиты,

Что он не дудка в пальцах у удачи,

На нем играющей. Будь человек

Не раб страстей, – и я его замкну

В средине сердца, в самом сердце сердца…

(III,2. Перевод М. Лозинского)

В. Шекспир совсем многое знал о страстях человеческих. Многие из них бурлят в его произведениях. Многие из них видны, понятны, узнаваемы читателями этих произведений. Не считая одной, совсем коварной страсти, свое порабощение которой люди фактически не понимают. Поэтому у нее нет устоявшегося, общепринятого наименования. Можно лишь привести её описание, к примеру, данное Н.В. Гоголем: «Поди ты сладь с человеком! Не верит в бога, а верит, что если почешется переносье, то обязательно умрет; пропустит мимо созданье поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а кинется конкретно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: “Вот оно, вот настоящее знание загадок сердца!”».

некое объяснение этому парадоксу дал А.И. Герцен: «Истина постоянно бывает проще нелепости, но разум человека совсем не одна возможность понимания, не tabula rasa; он засорен со дня рождения историческими предрассудками, поверьями и проч., Ему тяжело вернуть обычное отношение к обычному пониманию».

Опыт указывает, что во многих вариантах эта трудность может быть непреодолима. Как заметил известный современник Шекспира Ф. Бэкон: «Никто еще не был столь тверд и крепок духом, чтоб предписать себе и выполнить совершенный отказ от обыденных теорий и понятий и приложить потом поновой к частностям очищенный и беспристрастный разум. А потому наш человеческий рассудок есть как бы месиво и хаос легковерия и случайностей, а также детских представлений, которые мы сначало почерпнули».

замечательно соображал все это и В. Шекспир. Поэтому в «Венецианском купце» (III, 5) он и произнёс прямо и ясно: «I pray thee, understand a plain man in his plain meaning… – Я прошу тебя, усвой обычного человека просто…» То есть, этими словами В. Шекспир в первый раз обратился напрямую к зрителям и читателям. Но вот лишь этого не сообразил переводивший «Венецианского купца» П. Вейнберг. Поскольку для него было разумеется, что произнесший процитированные слова Лоренцо не был обычным человеком, он решил подправить В. Шекспира, переведя его так: «Пожалуйста, понимай просто обыкновенные слова». В итоге множества схожих переводов российские читатели читают не В. Шекспира, а всего только произведения переводчиков на мотивы произведений В. Шекспира, конкретно потому, что переводчики не соображали конкретно обычных слов В. Шекспира.

В. Шекспир сообразил также и то, что осталось в контексте цитат Н. Гоголя, А. Герцена и Ф. Бэкона. Задолго до И. Канта он сообразил, что неспособность понимать обыкновенные слова обусловлена конкретно незрелостью, несамостоятельностью разума. В «Юлии Цезаре» он произнёс по этому поводу так:

Безмозглый человек, он разум питает

Отбросами чужими, подражаньем

И старые обноски с плеч чужих

Берет за образец…

Он только орудье.

(IV, 1. Перевод М. Зенкевича)

И в «Гамлете» он объяснил: «…хитрая речь спит в глупом ухе». Естественно, имеет значение и то, на что В. Шекспир направил внимание в «Короле Джоне»:

Все не доверяют правде,

Что в платье непривычное одета.

(IV, 2. Перевод Е. Бируковой)

В. Шекспир, носивший ливрею слуги лорда-камергера, а позже слуги короля, знал это не понаслышке. Но есть тут и еще одно событие, отмеченное Шекспиром в «Короле Лире»:

Пустым – все пусто: разум, доброта;

И вонь своя милее.

(IV, 2. Перевод М. Кузьмина)

В нашем взаимосвязанном мире выявленная страсть тоже связана с другими страстями. Это видно уже из приведенного описания её Н.В. Гоголем. Её фактически нереально отделить от страсти попустословить, которую, естественно, тоже легче узреть у остальных, чем у самого себя. Шекспир же не лишь рассмотрел свое пустословие в собственных первых произведениях, но и о разрыве с ним заявил в поэме «Лукреция»:

Прочь, праздные слова, рабы шутов!

Бесплодные и немощные звуки!

(Перевод Б. Томашевского)

Пустословие же является самой опасной страстью конкретно потому, что хоть какой человек, пусть бессознательно для себя и лишь для самого себя, все-таки постоянно ищет какое-то объяснение, оправдание своим страстям и поступкам. А хоть какому такому человеческому оправданию грош стоимость, если, как написал В. Шекспир в пьесе «Бесплодные усилия любви»: «Уток его рассуждений выткан искусней, чем база его доводов». В непонимании этого и проявляется непонимание людьми совсем обычного, испокон веков известного, на своей практике многократно людьми ощущаемого правила, не один раз приводившегося В. Шекспиром: «Добром не кончишь, если начал худо». Самое же ужасное в пустословии то, что оно закреплено обычаем и привычкой, пронизывает все общество вдоль и поперек, сверху и снизу. А Шекспир знал о силе обычаев и привычек, и потому написал в «Гамлете»:

Привычка – это чудище, что гложет

Все чувства…

Обычай может смыть чекан природы.

(III, 4. Перевод М. Лозинского)

Но еще он знал, как опасно на привычки, обычаи покушаться. «Привычку нарушить – все нарушить», – он произнёс в «Цимбелине».

Наверно, большинству людей понятно, что большая часть людей оправдывает свои поступки тем же, чем и Эдмунд в «Короле Лире» (V, 3): «…люди таковы, каково время». То есть известным с древнейших времен из многих источников и во многих редакциях положением: «Всему свое время».

Вот лишь большая часть людей до сих пор не знает, что это положение нельзя класть в базу всех выводов, поскольку оно само является всего-навсего выводом из более общего положения.

III

На первой страничке романа «Тайный заговор» А. Дюма написал примечательные слова, оставшиеся незамеченными и неоцененными миллионами его читателей: «Чем больше мы продвигаемся вперед в жизни, чем дальше уходим вперед в искусстве, тем более убеждаемся, что ничего не существует отдельного, особенного, внезапного, что природа и общество идут вперед от вывода к выводу, а не случайными скачками и что действия, являющиеся то удовлетворёнными, то печальными, то душистыми, то смердящими цветами, то смеющимися, то фатальными, которые развертываются перед нашими очами, таили свои почки в прошедшем и корешки в минувших днях, а свои плоды принесут в будущем».

В итоге век спустя поэт Леонид Мартынов констатировал:

Последствия мы видим без начала,

А время от времени напротив бывало:

достаточно ясно видели начала,

Последствий же никто не замечал.

Исходя же из слов А. Дюма, можно твердо утверждать, что уже никто и никогда не уйдет дальше В. Шекспира ни в жизни, ни в искусстве. Потому что он не лишь задолго до А. Дюма знал о взаимосвязи частей прошедшего, реального и грядущего в каждом миге бытия, но и был первым, и до сих пор – последний, кто её сообразил.

известный современник В. Шекспира Ф. Бэкон утверждал: «Мы знаем больше, чем понимаем». По целому ряду объективных обстоятельств это утверждение будет актуально постоянно. Но есть тут и субъективный момент. Ведь до сих пор для многих людей остается загадкой, чем знание различается от понимания, хотя многие могут вспомнить, что в школьных учебниках конкретно для формирования понимания пройденного материала им предлагалось делать из него нужные выводы.

некие переводчики почему-то не считают необходимым переводить последние слова Эдгара во второй сцене пятого акта катастрофы «Король Лир»: «Ripeness is all – Зрелость – это все». В итоге читатели данной катастрофы остаются в неведении, что В. Шекспир предлагал им поразмыслить о том, что есть зрелость. Далее будет видно, что под зрелостью соображал сам В. Шекспир. Но и уже сейчас полезно понять, что зрелость начинается с того момента, когда человек начинает понимать то, что в юности он лишь знал, в том числе уже из детских сказок.

к примеру, уже ребенок может сказать, что произойдет, если все время идти, глядя лишь себе под ноги. Разумеется, в лучшем случае, попадешь в ситуацию, выход из которой можно будет отыскать, лишь подняв голову и посмотрев назад и вперед. Но не многие делают отсюда вывод, который сделал поэт В. Шефнер:

И нет пути темней и безысходней –

Шагать, не зная завтра и вчера,

По лезвию всегдашнего сейчас.

Ш. Перро писал: «Не достойны ли похвалы родители, которые своим детям, еще не способным принимать истины значительные и ничем не приукрашенные, уже внушают к ним любовь и дают, так сказать, отведать их, облекая в форму рассказов занимательных и адаптированных к их слабому младенческому разумению? …Все это – бросаемые в почву семена…» То есть, родители обязаны понимать истины, которые они сеют в память собственных детей, читая им сказки. К примеру, читая детям сказку «Мальчик-с-пальчик», они сеют понимание, что чтоб узреть дальше, необходимо подняться выше. И в различие от детей, им обязано быть понятно, на какую высоту необходимо подняться, чтоб узреть верную дорогу жизни. К примеру, Ф. Бэкон записал себе цитату из Лукреция: «…но ни с чем не сопоставимо то удовольствие, когда стоишь на прочном основании истины (вершина, которую ничто не может превзойти…)…»

Далеко прозревая с данной высоты, В. Шекспир и написал самые главные слова в катастрофы «Король Лир» (IV, 1. Слова Эдгара, узревшего собственного ослепленного отца):

World, world, O world!

But that thy strange mutations make us hate thee,

Life would not yield to age.

Мир! Мир! О Мир!

Какие еще твои выверты принудят нас ненавидеть тебя,

Пока жизнь не станет зрелой.

Поэтому стоит ли удивляться тому, что В. Шекспир оказался за многие века первым и на многие века последним человеком, который во второй части хроники «Генрих IV» (III, 1) произнёс, что из истины, о которой написал А. Дюма и о которой он сам говорил во многих произведениях, следует делать закономерные, выходящие на практику людей выводы:

There is a history in all men's lives,

Figuring the nature of the times deceased;

The which observed, a man may prophesy,

With a near aim, of the main chance of things

As yet not come to life, which in their seeds

And weak beginning lie intreasured.

Such things become the hatch, and brood of time;

And, by the necessary form of this,

King Richard might create a perfect guess,

That great Northumberland, then false to him,

Would of that seed grow to a greater falseness…

В приведенный ниже перевод этих строк Е. Бируковой автору пришлось внести несколько уточнений, выделенных жирным шрифтом:

Есть в жизни всех людей порядок некий,

Что прошедших дней природу раскрывает.

Поняв его, предвидеть может каждый,

С наиблежайшей целью, грядущий ход

Событий, что еще не родились,

Но в недрах реального таятся,

Как семечки, зародыши вещей.

Их высидит и вырастит их время.

И непреложность этого закона

Могла догадку Ричарду внушить,

Что, изменив ему, Нортумберленд

Не остановится, и злое семя

Цветок измены худшей породит…

Г. Брандес в цитировавшейся книге в главе, посвященной второй части «Генриха IV» написа

Tags: Обучение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments